Где тут пропасть для свободных людей?

Декабрь – время премьер. Каждый театр торопится показать новый спектакль к новому году: кто-то сказку, чтобы заполнить все каникулы, кто-то комедию, чтобы создать праздничное настроение. Театр «Грань» традиционно завершает год спектаклем ярким, насыщенным музыкой, пластикой, смешным, порой на грани фарса, но отнюдь не легковесным.

В этот раз для предновогодней премьеры выбрана была пьеса бразильского драматурга Гильерме Фегейредо «Лиса и виноград», в России больше известная под названием «Эзоп». В пьесе много смешных ситуаций, афористически точных иронических и даже порой сатирических реплик, однако это не совсем комедия. Автор вообще никак не определил жанр и, наверное, не случайно. Эта пьеса из тех произведений ХХ столетия, которые, соединяя черты самых разных жанров, на самом деле являют собой философскую притчу с подробно прописанной «моралью», с четким и ясным выводом в финале. Никакого «эзопова языка», никаких иносказаний драматург не использует. Даже басни – несколько традиционно приписываемых Эзопу сюжетов – прозрачны и абсолютно однозначны по смыслу.

В основе режиссерской манеры Дениса Бокурадзе – абсолютное доверие автору, что нечасто встретишь в нынешнем театре. Он не пытается ни переделать исходный текст, ни упростить или переписать его, ни осовременить, не использует пьесу как инструмент для самовыражения. Вместе с актерами он тщательно, скрупулезно вчитывается, вдумывается в то, что написано. А зрителям предлагает яркую, необычную форму, которая классический текст делает живым, современным и по-настоящему интересным.

Компактное сценическое пространство, как всегда в «Грани», оформлено аскетично. Несколько ступенчатых конструкций и две скамьи, перемещаемые актерами, образуют то подобие амфитеатра, развернутого к зрителям, то помост, то своеобразную арену – в общем, моделируют и переформатируют пространство по ходу действия. Единственный предмет – символичный и вместе с тем вполне функциональный – огромный металлический диск, тускло отсвечивающий желтым светом: куда бы ни перемещались актеры, диск словно притягивает их. И зрители ни на минуту не выпускают его из поля зрения. Он – центр и своеобразный стержень этого постоянно меняющегося пространства. Он звучит гулко и многозначительно под ударами, указывающими на смену картин, но и как бы расставляющими смысловые акценты.

Других предметов на сцене нет, что для «Грани» в порядке вещей – предметный ряд здесь используется редко. Режиссер полностью полагается на своих актеров и зрительское воображение, подстегиваемое весьма креативными (опять же как всегда) костюмами и гримом.

Все персонажи, помимо заглавного героя, одеты ярко и несколько вычурно. Крутые завитки париков отсылают к изображениям на античных фресках и амфорах, а яркая рыжина намекает на клоунскую природу этих людей. Выбеленные и грубовато прорисованные лица – маски, за которыми то ли скрыто подлинное лицо, то ли вообще никакого нет. Одежда странная, вне времени и места, но неожиданным образом силуэты пародийно напоминают античные одеяния. Наименее античен по облику и, пожалуй, ближе всех к нынешнему времени Ксанф (Максим Цыганков) – кичащийся своим богатством, но при этом, изображающий из себя философа и аристократа духа. Ему бы дорогие часы на запястье, айфон в руку, и можно было бы принять его за человека вполне современного и узнаваемого. Этакий манерный нарцисс, легко переходящий от псевдофилософической болтовни к жалобам, от жалоб к претензиям, от претензий к прямым обвинениям и угрозам. Его реплики, его интонации, его манера поведения, намеренно клоунские, чрезмерно суетливые – все это делает Ксанфа и самым смешным, но и самым страшным персонажем в пьесе. Именно он являет собой полюс абсолютного зла, персонифицированную апологию рабства как физического, так и морального.

Еще четыре персонажа, объединенные общим стилем костюмов, грима, париков, речевой манерой, пластикой, составляют тот мир, в котором Ксанф чувствует себя если не богом, то по крайней мере безусловным властелином.

Эфиоп (Роман Пяткин), бессловесный раб с неизменно бессмысленным выражением лица, на котором то ли улыбка застыла, то ли хищный оскал. Он выполняет приказы точно и равнодушно, словно некий механизм, который можно включить и выключить. Не человек – функция.

Столь же функционален Агностос (Кирилл Стерликов), капитан стражи, прибывший из Афин, вероятно, по службе. В первом действии он стоически равнодушен – только «х-мм» в ответ на любой вопрос. И лишь восхищение домом Ксанфа – не эстетическое, а вполне прагматичное – заставляет его произнести несколько осмысленных слов. Именно Агностосу проспорил свой дом и все свое состояние пьяный от вина и упоения самим собой Ксанф. Именно из-за этого нелепого спора возникла реплика, ставшая крылатой фразой: «Пойди и выпей море, Ксанф». И именно он во втором действии выступает как глас народа, требующего дать свободу Эзопу.

Женские характеры сложнее. Даже рабыня Мели (Анастасия Колодина) отнюдь не проста: то хитрая, то простодушная, то покорная, то своенравная. В наивной своей мечте занять место госпожи при Ксанфе, она напоминает девочку, примеряющую мамины платья – глуповатую, но по-своему трогательную.

Клея (Юлия Бокурадзе) в первом действии полноправная участница общего клоунского представления – с рыжим париком и лицом-маской, но маска эта не столь безусловна, как у остальных. Лицо ее как бы разделено на две половины – резко прочерченная и надменно вздернутая вверх левая бровь и застывшая нарисованная полуулыбка контрастируют с почти естественной правой стороной лица. Во втором действии, когда сердце ее склонилось к Эзопу, ничего уже не остается от клоунессы – небрежно забранные волосы вместо идеального парика, усталое лицо без грима, черное простое одеяние вместо вычурного наряда.

Она единственная, кому дан сюжетом пьесы глубокий внутренний конфликт, кто оказывается в ситуации мучительного нравственного выбора, борется с собой и по сути дела проигрывает борьбу. Именно Клея, а не Ксанф становится главным противником Эзопа: она тянется к нему, но так и не сумеет до конца понять и в конце концов станет причиной его гибели.

Эзоп (Денис Евневич) появляется на сцене как существо абсолютно чужеродное этому шутовскому, притворному миру. Его приход парадоксально подготовлен Ксанфом, который, страшно довольный собой, пообещал жене подарок. Причем, подарок этот не стоил Ксанфу денег: уродливый раб достался ему в придачу к Эфиопу, рабу полезному в хозяйстве и, видимо, недешевому. Однако философу Ксанфу странные и малопонятные басни Эзопа оказались не менее полезны, чем физическая сила и абсолютное послушание Эфиопа. Он гордится собой, а на сцену выходит действительно странное существо. Его уродство обозначено черным бесформенным одеянием, нелепым капюшоном, скрывающим голову и часть лица. Он входит неловко, на коленях, и в этом коленопреклоненном состоянии остается почти все первое действие. Из-за этого ростом он ниже не только высоких мужчин, но и вполне миниатюрных женщин. Однако странным образом Эзоп сразу занимает в пространстве сцены много места, теснит всех остальных, таких ярких и суетливых, своим спокойствием. Из-под капюшона вдруг выглядывает его живое, без грима, без маски лицо, глаза смотрят в зал спокойно и без страха, даже когда ему грозит очередное жестокое наказание. Негромкий голос звучит ровно, интонации выверены, акценты расставлены точно, в противовес нарочито крикливой, с резкими интонационными переходами, с манерно протяжными гласными речевой партитуре обитателей дома.

Визуальным и речевым контрастом сразу обозначено было противостояние духовно нищего богача Ксанфа и его фальшивого мира с мудрой естественной простотой несчастного раба, который и на коленях свободен и по-своему прекрасен даже в своем уродстве.

Во втором действии Эзоп, приближаясь к долгожданной свободе, преображается: он уже без уродливого плаща, уже распрямился в полный рост. И даже угроза смерти не может вернуть его в коленопреклоненное состояние.

По версии античных авторов жизнеописаний Эзопа, он стал жертвой мести жителей Дельф, оскорбленных одной из его басен. Его ложно обвинили в краже золотой чаши из храма Аполлона и казнили, сбросив в пропасть. По версии драматурга, чашу подложила в котомку Эзопа Клея – то ли в отместку за то, что он отверг ее любовь и не захотел взять ее с собой, то ли чтобы не дать ему уйти, заставить остаться. Эзопу предстоит выбрать между свободой духа и жизнью тела: если он признает себя вновь рабом Ксанфа, его не казнят, если воспользуется своим правом на свободу – погибнет. Он выбирает пропасть.

Вся пьеса есть размышление о том, что есть свобода и какова ее цена. Эзоп несколько раз по ходу сюжета повторяет басню про лису, которая, не сумев дотянуться до винограда, говорит, что он еще не созрел. Ксанф на просьбы Эзоп дать ему свободу повторяет, что тот не созрел для свободы. В самом деле, нужно ли «дозревать» до свободы, нужно ли ее заслуживать, или она есть неотъемлемое право всякого человека? Эзоп в финале утверждает: «Всякий человек созрел для свободы». Но так ли это? Он уходит в «пропасть для свободных людей», а за спиной его остаются «не созревшие», не готовые шагнуть в эту пропасть. И зрители, для которых ответ тоже не очевиден. Потому что никакая басня не сможет его дать. Это всегда и неизменно только личный выбор.

Автор: Татьяна Журчева
Фото: Алексей Кравченко

Источник: «Свежая газета. Культура»| № 1 (308) | январь 2026